Воробьёвы

(-:

Предварительные рассуждения (вступительная глава из книги «Догма и Ритуал Высшей Магии» (Элифас Леви, пер. И. Харун))

РЕЛИГИОЗНЫЕ, ФИЛОСОФСКИЕ И ДУХОВНЫЕ
ТЕНДЕНЦИИ НАШИХ КНИГ ПО МАГИИ


Великий символ Соломона. Двойной треугольник Соломона, изображённый двумя стариками каббалы; макропрозоп и микропрозоп; Бог прямого света и Бог отражённого света; милостивый и мстительный; Яхве белый и Яхве чёрный. Маленькие изображения по бокам аналогичны главным персонажам.

С тех пор как вышло первое издание этой книги, в мире совершились великие события и, вероятно, ещё большим предстоит свершиться.

Эти события были нами предсказаны как обычные через предзнаменования – столы разговаривали, из стен выходили голоса, бестелесные руки писали таинственные слова, как на Валтасаровом пиру.

Фанатизм, в последних конвульсиях своей агонии, уже подал сигнал тому последнему гонению христиан, предсказываемому всеми пророками. Мученики дамасские1 спросили у мёртвых из Перусии [Пердужи – город в Италии] имя того, кто спасает и благословляет; тогда небо закрылось, а земля осталась безмолвствовать.

Кажется, что наука и религия, авторитарство и свобода никогда ещё не вели такой ожесточённой войны и не клялись друг другу в непримиримой ненависти. Однако, не верьте этой кажущейся кровожадной внешности – они стоят накануне навсегдашнего объединения и объятия.

Открытие великих секретов первичных религии и науки Магов, раскрывающее миру единство универсального догмата, уничтожает фанатизм, придавая смысл предзнаменованиям. Человеческое слово, человек-чудотворец, навсегда объединяется со словом Бога, и прекращает универсальное противоречие, давая нам понять, что гармония является результатом аналогии противоположностей.

Величайший католический гений современности, граф Жозеф де Местр, предвидел это великое событие. «Ньютон, – говорил он, – возводит нас к Пифагору; аналогия, существующая между знаниями и верой, должна, рано или поздно, сблизить их. Мир пребывает без религии, но это уродство не может долго существовать; девятнадцатый век всё ещё продолжается, но скоро он закончится.»

Разделяя веру и надежду этого великого человека, мы осмелились раскопать развалины древних святилищ оккультизма; мы обратились к секретным учениям халдеев, египтян и евреев за секретами преобразования догматов, и вечная истина нам ответила; истина, единая и универсальная как бытие; истина, относящаяся как к знаниям, так и к вере; истина, мать разума и правды; истина, живущая в силах природы, таинственных Элоимах, которые вновь творят небо и землю, когда хаос вновь, на время, овладевает творением с его чудесами, и когда дух Божий парит в одиночестве над бездною вод.

Истина – выше всех мнений и всех взглядов.

Истина – как солнце; кто слеп, тот её не видит. Таковым был, и в этом мы не сомневаемся, смысл одной знаменательной речи Бонапарта, произнесённой им во время, когда завоеватель Италии, уверовав, что французская революция воплотилась в нём, начал понимать, как республика может быть истиной.

Истина – это жизнь, а жизнь доказывается движением. Также движением, движением волевым и деятельным, одним словом, действием, жизнь развивается и облекается новыми формами. Итак, развитие жизни через саму себя и порождение ею новых форм – мы называем творением. Разумную силу, действующую в мировом движении, мы называем СЛОВОМ в трансцендентном и абсолютном смысле. Это – начинание Бога, которое никогда не может ни остаться без результата, ни остановиться, не достигнув своей цели. Для Бога говорить – это делать; и таковым всегда должно быть слово, даже у человека; истинное слово – семя деяний. Излияние ума и воли не может быть бесплодным, если только нет злоупотребления или осквернения её первоначального достоинства. И именно поэтому Спаситель людей строго с нас спросит не только за все помыслы блудные и греховные, но ещё, и в особенности, за слова праздные.

Иисус, – говорит Евангелие, – был сильным делами и словами; дела прежде слов – именно так завоёвывается и оправдывается право говорить. Иисус действовал и говорил, – говорит в другом месте евангелист, и часто, в первобытном языке святого Писания, действие называется деесловом2. К тому же, во всех языках ДЕЕСЛОВОМ [ГЛАГОЛОМ] именуют то, что выражает сразу и бытие и действие, и нет такого глагола, который нельзя было бы заменить глаголом делать. Вначале было Слово, – говорит евангелист святой Иоанн. В каком начале? В первом начале; в начале абсолютном, всему предшествующем. Итак, в этом начале было Деелово, то есть действие. Это неоспоримо в философии, поскольку первое начало необходимо является первым двигателем. Дееслово – это не абстракция, это начало, самое достоверное, какое только в мире есть, так как оно непрестанно утверждается деяниями. Философия Дееслова – это по сути философия действия и совершённых действий, и именно этим дееслово отличается от слова. Слова могут иногда быть бесплодными, как и в пшенице встречаются пустые колосья, но Дееслово – никогда. Дееслово – это полное и плодородное слово; слушая их и восхищаясь ими, люди не развлекаются, они их всегда исполняют, зачастую не понимая их и почти всегда им не сопротивляясь. Учения, которые постоянно повторяют – никогда не осуществляются. Христианство оставалось тайной даже тогда, когда цезари почувствовали, что христианское Дееслово выбивает из-под них трон. Система, которой восхищается мир и которой аплодирует толпа, не может быть не чем иным, как ярким нагромождением бесплодных слов; система же, которой человечество подчиняется, так сказать, против своей воли, – это ДЕЕСЛОВО.

Власть утверждается своими результатами, и как написал один глубокомысленный политик современности: Ответственность – это когда не побеждают [ср. победителя не судят]. Эти слова, которые здравомыслящие люди находят аморальными, также истинны, если их приложить ко всем особым понятиям, которые отличают слова́ от Дееслова, намерение от действия, или же поступок несовершённый от поступка совершённого. Человек, обрекающий себя на проклятье, согласно католическому богословию, – это тот, кто не одержал победу в деле спасения. Грех – это не удавшаяся добродетель. Человек, который не побеждает, всегда виновен, будь то в литературе, в духовном, или в политике. Всякого рода зло – это не одержавшее победу добро. И если подняться ещё выше, до вечной области догматов, то можно сказать, что некогда было два духа, каждый из которых хотел иметь божественный статус единолично: один победил, и он есть Бог; другой проиграл и стал демоном!

Побеждать – это мочь; всегда проигрывать – это вечно искушать: эти два слова заключают в себе две противоположные судьбы духа добра и духа зла.

Когда какая-то воля изменяет мир, то это говорит Дееслово и перед ним смолкают все голоса, как о том говорит книга Маккавея насчёт Александра; но Александр умер вместе со своим могучим деесловом, поскольку у него не было будущего; также как и великая римлянка не исполнила свою мечту! Так, в наши дни происходит нечто весьма странное: один человек, умерший в изгнании посреди атлантического океана, заставил во второй раз умолкнуть Европу перед своим деесловом, и всё ещё держит весь мир в напряжении одной мощью своего имени!

Миссия Наполеона была великой и святой именно потому, что в ней было ДЕЕСЛОВО истины. Наполеон сам один мог, после французской революции, восстановить алтари католицизма, и духовный наследник Наполеона один имел бы право вернуть Пия IX в Рим. Сейчас мы расскажем почему.

В католическом учении о Воплощении есть один догмат, известный в богословских школах под именем Communication des idiomes. Этот догмат утверждает, что в соединении божественной и человеческой природы, свершившегося в Иисусе Христе, близость двух природ настолько тесная, что из неё следует тождественность и простейшее единство личности; что говорит о том, что Мария, мать человека, может и должна именоваться МАТЕРЬЮ БОГА. (Весь мир волнуется от такой привилегии со времён Эфесского собора.) Это говорит и о том, что Богу можно приписывать человеческие страдания, а человеку – божественную славу. Одним словом, communication des idiomes – это единение двух природ: божественной и человеческой в Иисусе Христе; единение, от имени которого, можно сказать, что Бог – это человек, а человек – это Бог.

Магизм, открыв миру всеобщие законы равновесия и гармонии, проистекающие из аналогии противоположностей, взял все науки за основу и, начав с преобразования математики, а закончив всеобщей революцией во всех областях человеческого знания: к порождающему началу чисел он прикрепил порождающее начало идей и, следовательно, порождающее начало миров, выведя, таким образом, на свет науки неопределённый результат слишком физических предвидений Пифагора; он противопоставил чудотворному эзотеризму Александрийской школы одну ясную, точную, абсолютную формулу, которую доказали и оправдали все возрождённые науки: первая причина и последняя цель универсального движения, будь то в идеях, или в формах, однозначно сводится к нескольким алгебраическим знакам в виде одного уравнения.

Понятая таким образом математика приводит нас к религии, поскольку она превращается, под всеми своими формами, в демонстрацию порождающей пространство бесконечности и доказательство абсолюта, откуда проистекают все исчисления всех наук. Эта высшая неизбежность труда человеческого ума, это завоевание божественного через разум и науку должно завершить искупление человеческой души и обеспечить окончательное освобождение Дееслова человечества. Тогда то, что мы ещё сегодня называем законом естественным будет иметь всю власть и всю непогрешимость закона откровения; и тогда поймут, что закон достоверный и божественный является, в то же время, законом естественным, поскольку Бог – творец природы и не может противоречить себе в своих творениях и своих законах.

От этого примирения Дееслова родится истинная духовность, ещё не существующая во всей полноте и со всей определённостью. И тогда перед вселенской Церковью откроется новая перспектива. В действительности, и до настоящего времени, непогрешимость Церкви является не более чем догматом, и, несомненно, именно поэтому Божество не хочет утруждать себя соревнованием с людьми, призванными гораздо позже понять то, во что они сначала должны верить. Но учредить духовность, это не то же, ибо духовность является настолько человеческой, насколько и божественной; и она неизбежно должна пойти на соглашение, которому подчинится. Знаете ли вы, чего больше всего не хватает миру в наше время? – Духовности. Каждый это чувствует, каждый об этом говорит, и это несмотря на то, что духовные школы открываются на каждом углу. Чего же недостаёт этим школам? – Знаний внушающих доверие, благоразумного авторитета; вместо разума без авторитета с одной стороны, а с другой, авторитета без разума.

Заметим, что вопрос о духовности всего лишь предлог великой измены, которая оставляет в этот момент Церковь вдовствующей и унылой. Именно во имя человечества, материальное выражение любви подняло народные инстинкты против догматов, ложно обвинённых в нечеловечности.

Католическая духовность не нечеловеческая, зачастую она надчеловеческая; она не обращена к людям ветхого мира, и относится к одному догмату, который установил возможность разрушения человека ветхого и сотворение человека нового. Магизм подхватил этот догмат с рвением, и пообещал это духовное возрождение человечеству в эпоху реабилитации человеческого Слова. Тогда, – говорит он, – человек, став ТВОРЦОМ по примеру Бога, будет работником своего духовного развития и автором своего славного бессмертия. Сотворить самого себя – таково высшее призвание человека, восстановленного во всех своих правах через крещение в духе; и между бессмертием и духовностью проявится такая связь, что одно будет дополнением и следствием другого.

Свет истины – это также и свет жизни. Но истина, чтобы приносить плоды в бессмертии, желает быть принятой душами свободными и, в то же время, покорными, т.е. добровольно послушными. В сиянии этой славы, установиться порядок как форм, так и идей, тогда как ложные сумерки воображения могут порождать, и только порождают, чудовищ. Так ад наполняется кошмарами и призраками; так идол шарлатанов заполняется страшными и уродливыми божествами; так зловещие заклинания теургии наделяют химеры шабаша фантастичным существованием. Символические и народные образы искушений святого Антония представляют чистую и простую веру, сражающуюся, на заре христианства, против всех призраков старого мира; но человеческое Дееслово, явленное и победоносное, пророчески изображено тем чудесным святым Михаилом, которому Рафаэль дал победить простой угрозой одно низшее существо, носящее человеческий облик, но с чертами скотины.

Религиозные мистики желают, чтобы добро делали исключительно ради послушания Богу. В мире истинной духовности, несомненно, надо всегда творить добро ради воли Бога, но также и ради самого добра. Добро в Боге является справедливым по сути, которое не ограничивает, но определяет свою свободу. Бог не может проклясть большинство людей из-за деспотичного каприза. Должно существовать точное соотношение между действиями человека и определяющими творениями его воли, которые определённо составляют могущество добра или пособником зла, именно это показывает точная наука высшей магии.

Вот что мы написали в одной книге, опубликованной в 1845 г.:

«Время слепой веры уже прошло, и мы подходим к эпохе веры с ведением и разумного послушания, ко временам, когда мы больше не будем просто верить в Бога, но когда мы будем видеть его в его делах, которые являются внешними формами его бытия.

Итак, вот великая задача нашей эпохи:

Начертить, заполнить и замкнуть круг человеческих познаний, затем, через схождение радиусов, найти центр, который есть Бог.

Найти лестницу пропорций между следствиями, желаниями и причинами, чтобы взойти по ней к первой причине и воле.

Установить науку аналогий между идеями и их первоисточником.

Сделать каждую религиозную истину такой определённой и такой ясно доказанной, как решение задачи геометрии.»

А вот то, что сказал один человек, который был достаточно удачлив, чтобы отыскать до нас доказательство абсолюта, следуя древним мудрецам, но оказался достаточно неудачливым, чтобы усмотреть в этом открытии только орудие гадания и обогащения.

«Нам будет достаточно здесь сказать, по предвидению учения Мессианства, с одной стороны, что приложение абсолютного разума [логики] к нашей психической способности познания производит в нас способность превосходящую создание начал и вывод следствий, которая является большим предметом изучения философии; и с другой стороны, что приложение абсолютного разума к нашей психической способности чувствовать производит в нас способность превосходящую духовное чувство и религиозное чувство, которая является большим предметом изучения религии. – Так смогут предвидеть, как Мессианство достигнет окончательного союза философии и религии, избавив их от их пут физических и земных, и проведя их от этих временных условий к абсолютному разуму – их общему источнику. Смогут больше узнать, как, влиянием этих временных условий или этих физических пут, становится возможным, с одной стороны, ЗАБЛУЖДЕНИЕ в области философии, а с другой, ГРЕХ в области религии; тем более что это физические условия являются общими для наследственного повреждения морали человеческого рода, которые составляют его земную природу. И тогда поймут, как абсолютный разум, который стоит над этими физическими условиями, над этой земной грязью, и который, в Мессианстве, должен разрушить вплоть до источника заблуждений и греха, образует, под аллегоричным выражением Девы, которая должна раздавить голову змия, исполнение этого сакрального предсказания. – Это та величественная Дева, что Мессианство сегодня вводит в святилище человечества.»

Уверуйте и поймёте, сказал Спаситель мира; – изучите и уверуете, могут теперь сказать апостолы Магизма.

Верить – это верить [знать] на слово. Итак, это божественное слово, которое опережает на какое-то время и восполняет христианскую науку, должно быть понято гораздо позже, согласно обещанию Учителя. Вот согласие науки и веры, доказанное самой верой.

Но чтобы установить наукой неизбежность этого согласия, надо распознать и установить одно великое начало: что абсолют не находится ни в одном из двух концов антиномии, и что политические деятели, которые всегда тянут к противоположным крайностям, в то же время опасаются достичь этих крайностей, считая опасными безумцами тех, которые открыто признают свои наклонности, и в их собственных системах инстинктивно боятся призрака абсолюта, как небытия или смерти. Вот почему блаженный архиепископ Парижа формально осуждает инквизиционное хвастовство Вселенной, и что все революционные партии негодуют по поводу зверств Прудона.

Сила этого доказательства от противного состоит в этом простом наблюдении: центральная связь должна объединить две внешне противоположные склонности, так что невозможно сделать один шаг, чтобы не повлечь другой вспять; это неизбежно влечёт равную ответную реакцию. И вот что происходит уже два столетия: связанные таким образом друг с другом спинами и без их ведома, эти две силы обречены на труд Сизифа и являются препятствием друг другу. Разверните их, направив к центральной точке, которая есть абсолют, тогда они обратятся лицом друг к другу и, поддерживая друг друга, они создадут стабильность, равную по силе их противоположно направленным усилиям, умноженным друг на друга.

Чтобы так развернуть человеческие силы, что, на первый взгляд кажется, посильно только Гераклу, достаточно вывести из заблуждения умы и указать им цель, где, они думали, находится препятствие.

РЕЛИГИЯ РАЗУМНА. – Вот что надо сказать философии, и через синхронность и соответствие законов, порождающих догмат и науку, можно это решительно доказать.

РАЗУМ СВЯТ. – Вот что надо сказать Церкви, и это ей будет доказано, приложив к торжеству её учения о милосердии все завоевания свободы и всё величие прогресса.

Итак, Иисус Христос является типом возрождённого человечества, божество, сделавшись человеком, имеет целью сделать человечество божеством: Слово сделалось плотью, чтобы позволить плоти стать Словом, и это то, что богословы официальной Церкви ещё не поняли; их мистицизм хотел растворить человечество в божестве. Они отрицали человеческие права во имя прав божественных; они верили, что вера должна упразднить разум, не помня при этом эти глубокие слова самого великого из христианских жрецов: «Всякий дух, разделяющий Христа, есть дух Антихриста.»

Восстание человеческого духа против Церкви, восстание, увенчанное пугающим отрицательным успехом, было, таким образом, с этой точки зрения, протестом в пользу цельного догмата, а революция, длящаяся уже три с половиной столетия, не имела иной причины, кроме огромного недоразумения!

В действительности, католическая Церковь никогда не отрицала, да и не могла отрицать человеческую божественность, Слово стало плотью, человеческое Слово! Никогда она не соглашалась с теми поглощающими и изнуряющими учениями, которые упраздняют свободу человека взамен безрассудного квиетизма. Боссу имел смелость преследовать мадам Гуйон, сознательным безумием которой он, однако, восхищался и которым мы восхищаемся после него; но Боссу, к несчастью, жил после Тридентского собора. Понадобилось, чтобы божественный опыт шёл своим чередом.

Да, мы называем французскую революцию божественным опытом, поскольку Бог, в ту эпоху, позволил человеческому гению померятся с ним; странная борьба, которая должна была бы окончиться тесными объятиями; буйство блудного сына, единственным будущим которого было окончательное возвращение и торжественный пир в доме отца семейства.

Слово божественное и Слово человеческое, понятые раздельно, но в понятии солидарности, которая сделала их нераздельными, ещё в самом начале основали папство и царство: борьба папства за единоличное преобладание было абсолютным утверждением божественного Слова; этому утверждению, для того чтобы восстановить равновесие догмата о Воплощении, должно соответствовать в царстве абсолютное утверждение Слова человеческого. Таковым было происхождение Преобразований, которые привели к Правам Человека.

Права человека! Наполеон их доказал славой, которой он окружил свою шпагу. Воплощённая и резюмированная в Наполеоне, революция перестала быть беспорядком, и произвела благодаря блестящему успеху неопровержимое доказательство его Слова. Именно тогда увидели, нечто неслыханное в летописях религий! Человек в свою очередь протянул руку Богу, как бы открывая своё падение. Папа, чья набожность и православность никогда не оспаривались, пришёл освятить авторитетом всех христианских веков святую узурпацию нового Цезаря, и воплощённая революция стала священной, т.е. получившей помазание из руки самого достойного последователя отцов власти!

Именно на подобных фактах, таких универсальных, таких неоспоримых и таких ярких, как свет солнца, именно на таких фактах, – говорим мы, – Мессианизм ставит себе основу в истории.

Утверждение Слова божественного Словом человеческим, доведённое этим последним до самоубийства, в силу самоотречения и воодушевления, вот история Церкви, начиная с Константина и до Реформации.

Бессмертие Слова человеческого, доказанное ужасными конвульсиями одним восстанием, которое удержало бред, величественными сражениями и муками, подобными мукам Прометея, аж до прихода человека, достаточно сильного, чтобы привести человечество к Богу: вот вся история революции!

Вера и разум! – два понятия, которые считают противоположными, но которые тождественны.

Власть и свобода – две противоположности, которые в глубине одно и то же, поскольку они не могут существовать друг без друга.

Религия и наука – два противоречия, которые разрушают друг друга как противоречия, и утверждают взаимно, если их рассматривают, как два братских утверждения.

Вот вопрос, поставленный и уже решённый историей. Вот загадка сфинкса, объяснённая Эдипом современности, гением Наполеона.

Это определённо зрелище, достойное всех симпатий человеческого гения, и мы скажем больше, достойное восхищения даже самыми холодными умами, что подобное движение, этот одновременный прогресс, эти равные тенденции, эти предвиденные падения и эти отражения равно непогрешимые, божественной мудрости, с одной стороны, излитой на человечество, и человеческой мудрости, с другой, ведомой божеством! Потоки, исходящие из одного источника, они разделяются лишь чтобы лучше объять мир, и когда они объединятся, они увлекут с собой всех. Этот синтез, эта победа, это увлечение, это окончательное спасение мира, все возвышенные души это предчувствуют: но кто же, до этих великих событий, кто открывает и заставляет говорить так громко о могуществе человеческой магии и вмешательстве Бога в дела разума, кто же осмелился это предчувствовать?

Мы уже сказали, что откровение имеет своим предметом утверждение божественного Слова, и что утверждение человеческого Слова было фактом трансцендентым и провиденческим европейской революции, начавшейся в XVI-ом веке.

Божественный основатель христианства был Мессией откровения, потому что божественное Слово было в нём воплощено, и рассматриваем императора, как Мессию революции, потому что в нём человеческое Слово резюмировалось и проявилось во всей своей силе.

Божественный Мессия был послан на помощь человечеству, которое погибало, измождённое тиранией чувств и оргий плоти.

Человеческий Мессия пришёл в некотором смысле на помощь Богу, которого оскорблял непристойный культ разума, и на помощь Церкви, которой угрожали восстания человеческого ума и сверхъестественности ложной философии.

С тех пор как реформа и последовавшая за ней революция потрясла в Европе основание всех держав; с тех пор как отрицание божественного права превратило в узурпаторов почти всех хозяев мира и ввергло политический мир в атеизм или фетишизм партий, один народ, хранитель доктрин единства и самодержавия, стал народом Бога в политике. Итак, этот народ возросший в своей силе в невероятной мере, вдохновлённый идеей, которая смогла превратиться в Дееслово [Глагол], т.е. в слово дела: этот народ – это отважная раса Славян, и эта идея – это идея Петра Великого.

Дать человеческую реализацию мировой и духовной империи Мессии, дать христианству его земное осуществление, объединив все народы в единое тело, таковой должна быть отныне мечта политического гения, преобразованная христианской идеей в социального гения. Но где будет голова этой колоссальной империи? У Рима на этот счёт есть свои соображения, у Петра Великого свои, и только Наполеон смог понять это иначе.

Удача последователей Петра действительно натолкнулась в эту эпоху на непреодолимое препятствие в руинах святилища пап, руин живых, где кажется спит бессмертный католицизм, как Христос в своём гробе. Если бы Россия стала католической после реформы, то французская революция была бы задушена в своей колыбели. Земная империя должна принадлежат тому, кто поднимет духовную власть в её самом простом и самом абсолютном выражении, потому что дела всегда следуют за идеями. Планам царя Петра недостаёт божественной власти апостола Петра. Это был прекрасный шанс, который Россия отдала Франции. Наполеон это понял; он восстановил алтари, он сделался священным последователем Гильдебранда и Иннокентия III, и с этого момента он поверил в свою звезду, потому что власти, пришедшей от Бога, больше не недостаёт силы.

Люди распяли божественного Мессию, человеческий Мессия был обречён на неудачу Провидением; ибо из казни Иисуса-Христа, приговорённого первосвященниками, должно было родиться новое священство, и из мученичества императора, преданного королями, должно народиться новое царство.

Что же такое на самом деле империя Наполеона? – Это революционный синтез, резюмирующий право всех в праве одного. Это свобода, оправданная силой и славой; это власть, доказанная делами; это тирания ужаса, замещённая тиранией страха. Итак, в грусти своего одиночества на о. Святой Елены, Наполеон, осознавая свою гениальность и понимая, что будущее мира в этом, есть ли у него искушение впасть в отчаянье, и не видит ли он других альтернатив для Европы, чем быть республиканской или казацкой в ближайшие пятьдесят лет.

«Новый Прометей, – написал он незадолго до своей смерти, – я пригвождён к скале и меня грызёт стервятник.

Да, я похитил огонь с неба, чтобы подарить его Франции: огонь вознёсся к своему источнику, а я вот тут!

Слава была для меня тем мостом, который Люцифер перебросил через хаос, чтобы взойти на небо; она соединила будущее с прошлым, которые были разделены бездной… Ничего моему сыну, кроме моего имени!»

Никогда ещё ничего такого великого как эти несколько строк не выходило из человеческой мысли: и вся поэзия, вдохновлённая странной судьбой Императора, слишком бледна и слаба после этого: Ничего моему сыну, кроме моего имени! Единственное ли это наследство славы, которую он думал передаёт, или скорее, в пророческой интуиции умирающего, понимал он, что его имя, неотделимое от его мысли, заключает в самом себе всю его удачу с судьбами мира?

Считать, что человечество заблуждается в своих движениях, которыми оно сбивается с пути своей эволюции, – это богохульствовать на Провидение. Но всё же, эти движения и эти эволюции, кажется, иногда противоречивыми; но противоположные парадоксы нейтрализуются друг другом, и подобно колебаниям маятника, постоянно висящего, стягивающегося к центру тяжести, противоположные движения не более чем видимость, и истинные тенденции человечества всегда возвращаются на прямую линию прогресса. Итак, когда злоупотребления властью приводят к восстанию, мир, который не может оставаться ни в рабстве, ни в анархии, ждёт установления новой власти, которая запишет на счёт свободы её протесты, и возьмёт над нею власть.

Эта новая власть, Парацельс намекнул нам на неё в своих удивительных предсказаниях, которые кажется сделаны после удара, если достаточно большое число страниц ещё не соотнесены с будущим.

Нельзя избежать будущего, как нельзя воскресить прошлого, но всегда держатся того, что прочно; итак, только то прочно, что основано на самой природе вещей. Инстинкт народов согласуется в этом с логикой идей, и дважды всеобщее одобрение, находящееся между мракобесием и анархией, угадало примирение порядка с прогрессом, и назвало Наполеона.

Говорят, что сам император не смог примирить свободу с порядком, и что чтобы установить свою власть он должен был запретить французам пользоваться их правами. Говорят, что он заставил нас забыть свободу благодаря славе, и они не видят, что впадают в явное противоречие. Отчего бы его слава была нашей, если мы были всего лишь его рабами? Разве слово слава имеет значение для несвободных людей? Мы согласились быть в его повиновении, и он привёл нас к победе: асцендант его гения был нервом его могущества, и если бы он никому не позволил себе противоречить, он был бы полностью в своём праве, поскольку он был прав. «Государство – это я!» – сказал Луи XIV заключая таким образом в одном слове весь дух монархических институтов. «Суверенный народ – это я!» мог бы сказать император, заключая в свою очередь всю республиканскую силу; и ясно, что тем более его вождь имеет власти, чем более французский народ свободен.

То, что сделало такой ужасной агонию Наполеона, это не было сожаление о прошлом, о неумирающей славе не сожалеют; но было страшно забрать с собой будущее мира. «О! это не смерть, – бормотал он, – это жизнь убивает меня!» Затем, положа руку на сердце: «Они вонзили сюда нож мясника и они сломали его в ране!»

Затем, спустя мгновенье, в том высший момент, когда уходит жизнь и когда человек, уже просветлённый внутренне светом другого мира, имеет нужду оставить своё последнее слово живым, как наставление и завет, Наполеон повторил дважды эти загадочные слова: «Глава армии!» Был ли это последний вызов, брошенный призраку Петра Великого, высший крик отчаянья или пророчество судьбы Франции? Представлялось ли тогда императору всё человечество гармоничным и дисциплинированным, шествующим к завоеваниям прогресса, и хотел ли он заключить в одном слове проблему современности, которая должна быть в скором времени разрешена между Россией и Францией: ГЛАВА АРМИИ!

То, что даёт в этот момент больше шансов Франции, это – её католицизм и её союз с папством, той силой, которую анархисты называют упадающей, и которую Наполеон считал ещё более сильной, чем армия в триста тысяч человек. Если бы Франция, как того желали полоумные анархисты, заключила бы союз в 1849 году с римской неблагодарностью, или бы лишь позволила восстановить папский престол Австрией и Россией, то судьба Франции была бы кончена, и возмущённый Гений императора, перейдя на Север, исполнил бы в пользу Славян прекрасную мечту Петра Великого.

Для людей, которые воображают абсолют в крайностях, разум и вера, свобода и власть, право и долг, работа и капитал – непримиримы. Но абсолют не более допустим в каждом из отдельных мнений, чем целое не постижимо в каждой из своих частей. Вера разумна, свобода дозволенная властью, право заслуженное исполненным долгом, капитал – сын и отец работы; вот, – как мы уже сказали другими словами, – формулы абсолюта. И если нас спросят, каков центр этой антиномии, какова неподвижная точка равновесия, мы уже ответили, что это – сама сущность Бога, в одночасье суверенно свободного и бесконечно обязанного.

То, что центробежная и центростремительные силы являются двумя противоположными силами, это не вызывает вопроса; но то что из этих двух сил вместе взятых происходит равновесие на земле, было бы равно абсурдно и бесполезно отрицать.

Согласие Разума с Верою, Науки с Религией, Свободы с Авторитарством, одним словом, человеческого Слова со Словом божественным не менее очевидно и мы уже достаточно привели доказательств этому. Но люди никогда не считают доказанными истины, которые они отказываются слышать, поскольку они противоречат их слепым страстям. На самые строгие доказательства, они вам всегда отвечают самой трудностью, с какой вы пришли к решению. Возобновите ваши доказательства, и они начнут раздражаться, и скажут, что вы повторяетесь.

Спаситель мира сказал, что новое вино нельзя содержать в использованных бурдюках, и что новую заплату не нашивают на старый плащ. Люди – это всего лишь представители идей, и не нужно удивляться, если воплощённые ошибки отталкивают истину с презрением или даже с гневом. Но Слово творческое по сути, и с каждым новым излучением своей теплоты и своего света, оно заставляет вылупится на свет новое человечество. Эпоха тёмного догмата и умственной слепоты прошла, но всё же не говорите о молодом Солнце старым слепцам; призывайте к свидетельству открывающиеся глаза, и ожидайте ясно-видящих, чтобы объяснить явления дня.

Бог сотворил человечество; но в человечестве каждый индивидуум призван сотворить себя сам духовным существом и, как следствие, бессмертным. Возродиться в человечестве – такова смутная надежда, которую оставил революционный пантеизм и мистицизм своим адептам; никогда не умереть своей умственной и духовной индивидуальностью – такова прерогатива, которую обещает откровение каждому из своих детей! Которая из этих двух идей более утешительная и более либеральна? Которая из двух даёт более определённое снование и более возвышенную цель человеческой духовности?

Всякая власть, которая сама не делает разум, и которая рассуждает о свободах, не гарантируя их, не более чем слепая и преходящая власть; истинная и прочная власть та, что опирается на свободу, устанавливая лишь для неё правила и тормоза. Это и есть абсолют в политике.

Всякая вера, которая не просвещает и не способствует росту разума, всякий догмат, который отрицает умственную жизнь и порывы свободной воли, – есть суеверие; истинная религия та, которая доказывается умом и обосновывается разумом, подчиняя лишь их необходимому послушанию. Это – указание на абсолют в религии и в философии.

Из идеи, которую люди сделали себе о Боге, всегда проистекают понятия власти, как духовной, так и светской, и слово, которое выражает Божество во все времена было формулой абсолюта, как в откровении, так и в природной интуиции, смысл, который придают этому слову всегда был главенствующей идеей всякой религии и всякой философии, как и всякой политики и всякой духовности.

Видеть в Боге свободу без необходимости – это грезить о всемогуществе без разума и без тормоза, это – учредить на небесах идеал тирании. Таковой была, у большинства ревностных и мистических умов, самая опасная ошибка средневековья.

Видеть в Боге необходимость без свободы – это сделать из него бесконечный механизм, шестернями которого мы, к нашему несчастью, являемся. Подчиниться или быть раздавленным – таковой была бы наша вечная судьба; и мы умышленно подчинимся чему бы то ни было, что будет командовать не зная почему: печальные пассажиры, каковыми мы бы были, заключённые в вагонах невообразимого локомотива, несущегося на всех парах по широкой дороге в пропасть. Эта пантеистическая, материалистическая и фаталистичная доктрина в одночасье является и абсурдом и несчастьем нашего века.

Этот верховный закон свободы и необходимости, управляющих и укрощающих друг друга, есть везде и довлеет над всеми фактами, где обнаруживается добродетель, справедливая власть или самодержавие. В мире, который был выхвачен из тьмы упадка и удержан над хаосом варварства провиденческой рукой Карла Великого, уже было папство и держава – две власти, поддерживаемые и ограничивающие друг друга. Тогдашнее папство, хранитель посвятительного и цивилизирующего догмата, представляло свободу, держащую ключи от будущего; а император, вооружённый мечом, простирающимся над войсками, которые перед посохом понтификов несли железную руку необходимости, которая обеспечивала и направляла ход человечества на дорогу прогресса.

Да не обманываемся; религиозное движение нашей эпохи, начатое Шатобрианом и продолжаемое Ламеннэ и Лакордэром, это движение не есть попятное и не обвиняет раскрепощение человеческого сознания. Человечество взбунтовалось против чрезмерностей мистицизма, который, утверждая абсолютную свободу Бога, не допуская в нём никакой необходимости, уничтожил вечную справедливость и поглотил личность человека в пассивном послушании: человеческое Слово и в самом деле не может позволить поглотить себя так; но слепые страсти пытались довести протест до противоположной крайности, заставив его провозгласить единое и абсолютное господство человеческого индивидуализма. Ещё помнят культ Разума, возведённого на престол в Нотр-Дам, и людей сентября, проклинающих Святого Варфоломея. Эти чрезмерности быстро привели к скуке и отвращению; но человечество этим не отказалось о того, что сделало необходимым его протест. Тогда пришёл Шатобриан, чтобы открыть глаза умам, которые сбились с пути, впав в клевету на Церковь. Он заставил полюбить религию, показав её человеческой и разумной; мир испытывал нужду примириться со своим Спасителем, но его надо было признать воистину человеком, чтобы вновь быть готовым поклоняться ему как истинному Богу.

Чего сейчас требуют от священника, так это прежде всего любви, этого высшего выражения божественной человечности. Религия не довольствуется более тем, что предлагает душе утешения другой жизни, она чувствует себя призванной прийти уже в этой жизни помочь бедным, защитить их и направить их на их работу. Экономическая наука шествует перед нею в этом деле возрождения. Всё это быть может осуществляется медленно, но в конце концов это движение происходит, и Церковь, при содействии светской власти, не замедлит вскоре вернуть всё своё прежнее влияние, чтобы проповедовать миру исполненное христианство в мессианском синтезе. Если бы Церковь действительно отвергла человеческое Слово, если бы она была врагом природы, и как следствие, всякой свободы и прогресса, то мы считали бы её мёртвой, и мы бы думали, что с ней стало то, что и с иудейской синагогой; но ещё раз это не так и не будет так. Церковь, которая по своему устройству является образом Бога, несёт в себе также и двойной закон свободы и авторитарства, поддерживающие, направляющие и укрощающие друг друга. На самом деле, Церковь, сохраняя целостность и постоянство догмата, придаёт ему, от собора к собору, великолепное развитие. Итак, среди еретиков и раскольников, пока одни обвиняют православие [ортодоксальность] в неподвижности, другие без конца укоряют его в нововведениях; все эти сектанты, дабы отделиться от церковного причастия, в качестве предлога приводят желание вернуться к верованиям и обрядам древней Церкви.

Если бы говорили католикам 15-го века и философам века 18-го о необходимом согласии между свободой совести [сознания] и религиозной авторитарностью, между разумом и верой, то они вызвали бы негодование одних и заставили бы язвительно смеяться других. Говорить о мире и союзе среди войны, это, и в самом деле, – зря губить своё время и терять свои слова.

Учения, которые мы собираемся истолковывать, потому что мы их считаем самым передовым выражением устремлений человеческого ума в эпоху, в которой мы живём, так вот, эти учения, предчувствуемые уже много лет небольшим числом избранных умов, могут быть сегодня изданы с надеждою увидеть их встреченными с одобрением; но ещё каких-то несколько месяцев назад, они нигде не нашли бы ни любопытствующего внимания, ни трибуны, ни отклика.

Именно тогда крайние партии ещё бы не имели нужды отрицать их притязания перед всемогуществом провиденческих событий, и было бы трудно соблюдать нейтралитет посреди их ожесточённой войны; любые уступки друг другу считались бы тогда настоящим предательством, и люди, которые никогда не отказываются от правды, будучи вынуждены искать порознь и последовательно в двух отдельных причинах, стали бы подозрительными в глазах всего мира, как отступники или перебежчики. Иметь убеждения, достаточно прочные, чтобы предпочесть тогда свою сознательную независимость воодушевлениям группировок, было бы обречь себя на одиночество, которое не было бы без опасений и тревог. Пребывать изолированным между двух атакующих друг друга армий, – разве это не подставлять себя всем ударам? Переходить от одной к другой, – разве это не сделать себя изгоем обоих? Выбрать одну наугад, – разве это не предать другую?

Такие-вот жестокие альтернативы бросали таки людей как г-н де Ламеннэ от ультрамонтанизма в якобизм, не давая им возможности нигде найти ни уверенности, ни покоя. Знаменитый автор «Речей одного верующего» страшился увидеть перед собой поднимающуюся анархию и небытие под маской социализма, и не находя в своём раздражённом гении никакого оправдания антиномии, которая его ранила, разве он не обратился к Зороастру и разве он не нашёл в печальных догматах манихеев кое-какое объяснение вечной войны между Амшаспандами и Дарвандами?

Но те четыре года, что только что истекли, были полны для мира великих уроков и откровений. Революция объяснилась и оправдалась во второй раз созданием абсолютного авторитарства, и мы теперь понимаем, что конституционный дуализм не что иное, как манихеизм в политике. Чтобы примирить свободу и власть, и в самом деле надо опереть их друг на друга, а не противополагать друг другу.

Абсолютное самодержавие, основанное на всеобщем страдании – таково отныне единственное понятие истинного авторитарства, как в религии, так и в политике. Так будут установлены правительства человеческого права, второй формы божественного права, которое не имеет срока давности в человечестве.

Именно через ведение истинного и разумное практикование добра освободятся не только индивидуумы, но и народы. Над людьми, чьи души свободны, материальная тирания неприменима; но также и внешняя свобода людей и народов, которые внутренне порабощены предрассудкам или порокам, не что иное как умножение и усложнение тирании. Когда большинство умных людей является хозяином, меньшинство мудрецов является рабом.

Итак, нужно тщательно отличать право от факта и принцип от его применений в политике Церкви.

Её работой всегда было подчинить роковые качества плоти провидению духа; именно во имя духовной свободы она противополагала плотину слепой стихийности физический наклонностей; и если в наши дни она не выказывает симпатии революционному движению, то это потому что она чувствует в высшей степени непогрешимо, что не там находится истинная свобода.

Только возможные злоупотребления свободой делают необходимым авторитарство; и авторитарство не имеет другой миссии в Церкви и в Государстве, как защищать обузданную свободу всех от разнузданной свободы некоторых. Чем сильнее авторитарство, тем могущественнее его покровительство. Вот почему непогрешимость необходима Церкви; вот почему также всегда в хорошо управляемом Государстве сила должна опираться на закон. Идея свободы и идея авторитарства являются, таким образом, неотделимыми друг от друга и опираются только друг на друга.

Тирания в древнем мире была не чем иным, как абсолютной свободой некоторых в ущерб свободе всех. Евангелие, наложив обязанности на царей как и на народ, доставило одним авторитарство, которого им не хватало и гарантировало другим свободу, основанную на новых правах с уверенностью в реальный прогресс и в возможное совершенствование всех.

Если бы человеческий ум не был совершенствуемым, то чему бы служили, я вас спрашиваю, постоянные уроки Провидения, и почему откровение должно было проявляться в последовательных формах и последовательно более совершенных? Природа показывает нам прогресс в строении всех существ и медленно завершает свои главные дела. Движение везде является признаком жизни и даже когда оно кажется завершается, заканчивая круг, в этом круге, по крайней мере, оно всегда идёт вперёд, и никогда не даёт, возвращаясь к себе, опровержение руке, которая его рисует.

Закон движения, если бы он ни был урегулирован Провидением на небе и авторитарством на земле, был бы законом разрушения и смерти, потому что это был бы закон беспорядка; но, с другой стороны, если сопротивление, которое урегулировывает движение, сумело бы парализовать его и пожелало его остановить, то было бы одно из двух: либо движение сломит сопротивление и опрокинет авторитарство, либо авторитарство уничтожит движение и тем самым покончит с собой, разрушая свою собственную силу и свою собственную жизнь.

Именно так иудаизм низложил сам себя, желая противостоять зарождению христианства, которое было естественным следствием и необходимым развитием догматов Моисея и обетований пророков.

Католицизм не будет подражать иудаизму и не будет противостоять великому мессианскому синтезу, потому что католическая Церковь несёт в самом своём имени обещание универсальности, которая заранее приписала своё истинное имя будущей Церкви. Рим и Константинополь не будут оспаривать второй раз власть над миром: где явится Слово, там будет и понтифик Слова [т.е. Антихрист]. Престол, который получит признание мира будет престолом последователя Иисуса-Христа; и любой вождь небольшого числа раскольников, насколько бы сильными ни были его аргументы и его звания, будет тогда перед всеобщим одобрением народов не чем иным, как антипапой и сектантом.

Воссоединение двух Церквей, греческой и римской, окажется, таким образом, великой революцией в одночасье религиозной и гражданской, которая рано или поздно должна будет изменить лицо мира; и эта революция будет результатом развития и распространения каббалистических учений в Церкви и в обществе.

Напрасно говорят нам, что Церковь считает себя совершенной, и притворяются, что опасаются, что она не откажется признать закон прогресса. Мы уже ответили на это опасение решительным отрывком из Винсента де Лерина; но этот вопрос достаточно важен, чтобы мы здесь добавили ещё несколько сильных авторитетов.

Один учёный английский пастор, недавно обратившийся в католицизм, доктор Джон Ньюман, совсем недавно опубликовал один труд, который получил высокую оценку церковных авторитетов, и в котором он доказывает, что развитие догмата и, как следствие, человеческого ведения, было особым делом католицизма, рассматриваемого как начало новаторское и сохраняющее, в объяснении и приложении этих божественных теорем, которые являются буквой догмата. Прежде чем доказать этот тезис, он торжественно устанавливает существование естественного прогресса во всём, но в особенности в откровении. Вот как он выражается:

«После рассмотрения истории всех сект и всех религиозных течений, по аналогии и примеру Писания мы можем благоразумно заключить, что христианское учение допускает однозначное, законное, действительное развитие, развитие, предвиденное его божественным автором.

Общая аналогия мира физического и духовного подтверждает это заключение: «Весь природный мир и его управление, – говорит Бутлер, – есть план, или синтез, не неподвижной системы, но развивающейся, план, в котором опыт различных средств имеют место задолго до того, как предполагаемые цели будет достигнуты. Смена сезонов года, культивирование плодов на земле, даже история одного цветка является тому доказательством; и то же самое с человеческой жизнью. Так, растения и животные, хотя и созданные единожды, однако постепенно растут, чтобы достигнуть зрелости. И так же, разумные действующие начала, которые одушевляют тела, естественно устремлены к характеру, свойственному им через постепенное приобретение опытных знаний, и через долгую последовательность действий.»

Наше существование не только последовательно, каким оно и должно быть по необходимости, но одно состояние нашего бытия предназначено Создателем служить подготовкой к другому состоянию и переходом к тому, что за ним последует. Так, после детства приходит отрочество, после отрочества – юность, а после юности – зрелость. Люди в своём нетерпении хотят всё ускорить. Но творец природы, кажется, действует лишь после долгих размышлений, и достигает своих целей через последовательно и медленно исполняемое развитие… Бог действует таким же образом в ходе своего природного провидения и в религиозном проявлении, заставляя одно следовать за другим, затем ещё одно за этим другим и так далее через прогрессивный ряд средств, которые простираются за пределы нашей ограниченной жизни. Новый закон христианства представлен нам в этом законе природы.»

«В одной из своих притч, – замечает доктор Ньюман в другом месте, – Наш Господь уподобляет царствие небесное зерну горчичному, которое один человек взял и посеял на своём поле. Это зерно по истине является самым маленьким из всех зёрен; но, когда оно вырастит, оно оказывается самым большим из растений и становиться деревом; и, как о том сказал святой Марк: «пускает большие ветви, так что под тенью его могут укрываться птицы небесные.» И далее, в той же главе святого Марка: «Царствие Божие подобно тому, как если человек бросит семя в землю, и спит, и встаёт ночью и днём; и как семя всходит и растёт, не знает он, ибо земля сама собою производит плод.» Здесь затрагивается вопрос об одном сокровенном элементе жизни, то ли начало, то ли учение, скорее чем любое внешнее проявление; и можно заметить, что согласно духу текста, стихийный характер также как и постепенный принадлежит росту. Это описание прогресса соответствует тому, что уже было рассмотрено в связи с развитием; т.е. он не является результатом ни воли, ни решения, ни искусственной экзальтации, ни механизма разума, ни даже гораздо более тонкого ума, но он происходит благодаря присущей ему силы, чьё расширение и следствие имеет место в определённый момент. Несомненно, что размышление, до определённой точки, его управляет и видоизменяет, приспосабливая его к частному гению людей, но всегда согласно первому духовному развитию самого духа.»

Невозможно указать яснее на существование дух законом, которые дополняют друг друга, хотя и противоположные на вид, провиденческой необходимости и человеческой свободы. Для людей, сама природа и является той необходимостью, которая содержит и оплодотворяет порывы их творческого Слова; Слово, которое составляет в человеке подобие Богу, и которое называют Свободой!

Тактикой ересиархов и материалистов во все времена было злоупотреблять словами, чтобы извратить смысл; затем обвинить отступническую власть, когда она мстила, сами осуждая их, дурно истолкованные ими истины и которые им служили уроками.

Вы называете свободу самым предосудительным правом, вы называете прогресс буйным и разрушительным движением; Церковь вас отлучает, и вы с горечью обвиняете её в том, что она враг прогресса и свободы! Она враг только лжи, и вы это знаете. И поэтому, желая оставаться в своей войне против неё, всегда нужно, чтобы вы лгали: иначе вы согласитесь с ней и будет необходимо, волей-неволей, чтобы вы подчинились её власти.

Вот что можно сказать, от имени Церкви, её противникам злой веры. Но мы желаем здесь ответить на более серьёзные возражения. Искренним католикам, но мало просвещённым, держащимся больше буквы, чем духа решений понтификов, мы скажем быть может, что в своих энцикликах [посланиях] на предмет учений аббата Ламеннэ, Рим однозначно осудил идеи свободы и прогресса.

Мы ответим словами самой первой энциклики: Папа осуждает тех, кто ради обновления Церкви хотят сделать её всю человеческой из божественной, каковой она есть в своей власти и в своём принципе.

Итак, то, что судья осуждает, не есть утверждение человеческого Слова, но отрицание Слова божественного. Таким образом, Церковь здесь в своём праве и своём долге. Рим увидел, что начало его духовной власти подверглось нападению трудами знаменитого писателя, и доказательство того, что он не ошибается и что г-н де Ламеннэ больше не верит в это духовное всемогущество, самым ревностным и самым мощным защитником которого он ещё недавно был, что он не подчиняется его решениям и что он зашёл дальше, перешагнув одним попятным шагом, Церковь, христианство и цивилизацию вообще.

Что до той свободы, которую Церковь отвергает, то это та свобода, что хочет низвергнуть Пия IX, и которая привела Европу на край пропасти. Но что может быть общего между свободой детей Бога и свободой детей Каина?

Итак, мы не считаем, ещё раз, что римская Церковь отдала Восточной Церкви инициативу в движении обновления. Неподвижность ладьи Петра среди революционных волн есть не что иное, как божественное свидетельство в пользу истинного прогресса.

Всё, что свершается вне авторитета, совершается вне природы, которая есть однозначный закон вечного авторитета. Итак, человеческий идеал может идти по двум противоположным дорогам: либо опередить науку интуицией, которую она объяснит [оправдает] позже, либо отклониться от науки галлюцинацией, которую она осудит. Друзья беспорядка, души порабощённые животным эгоизмом, страшащиеся ига науки и дисциплины разума, всегда принимают галлюцинации за руководителя. Язычество имело своих ложных мистиков, и поэтому-то философский догмат древних Эллинов превратился в идолопоклонство; христианство также было уязвлено в свою очередь той же язвой, и нечеловеческий аскетизм, повлекший за собой как реакцию самый бездушный квиетизм, опорочил истинную набожность и далеко удалил от душ религиозные упражнения.

Один из самых замечательных писателей-фантастов нашего времени, парадоксальный П.-Ж. Прудон, споря однажды с г-ном де Ламартэном, который был тогда при власти, бросил в поэтов один из тех циничных и красноречивых памфлетов, которые он так хорошо умел делать. У нас нет перед глазами этой страницы, попавшей, как и многие другие, в круговорот революции [1848 года], но мы вспоминаем с каким пылом этот крайне знаменитый мечтатель толкал речь против поэзии и против мечтаний; он был бы напуган истиной, если бы представил шаткое и развращённое Государство, готовое споткнуться и погрузиться в кровь в результате каких-то игроков на гитаре, что экстаз своей собственной музыки помешает услышать проклятья, рыданья и стоны! Вот, – кричит он, – что такое правление поэтов! Затем, разгорячившись своей собственной идеей, как то обычно бывает, он приходит к заключению, что Нерон был самым полным воплощением поэзии, возведённой на трон мира. Сжечь Рим под звуки арфы и тем самым драматизировать великую поэзию Вергилия, – разве это не колоссальная, имперская и поэтичная фантазия? В городе цезарей, который он принёс так в жертву, как бы сценическое украшение к своим стихам, Нерон хотел заменить новым Римом, всем позолоченным и состоящим из единого дворца!... О! если бы величие смелости и неумеренность мечтаний были бы верхом поэзии, то Нерон действительно был бы великим поэтом! Но ни г-н Прудон, ни какой другой вождь современного социализма не имеют права её хулить.

Нерон представляется нам самой совершенной персонификацией идеализма без авторитарности и права на власть: это анархия г-на Прудона, собранная в одном человеке и поставленная на трон мира; это абсолют материалистов в сладострастии, в дерзости, в энергии и во власти. Никогда ещё более беспорядочная природа не пугала мир такими отклонениями; и вот что революционеры школы г-на Прудона понимают под поэзией; но мы не думаем как они.

Быть поэтом, это – творить; это не мечтать и не лгать. Бог был поэтом, когда он сделал мир, и его бессмертная эпопея написана звёздами. Науки получили от него секреты поэзии, потому что ключи гармонии были вложены в их руки. Числа являются поэтами, ибо они поют всегда чистыми нотами, которые приводили в восторг гений Пифагора. Поэзия, которая не принимает мир таким, каким его создал Бог, и которая пытается изобрести другой – не что иное, как бред умов во тьме: вот эта-то и любит тайну, и отрицает прогресс человеческого ведения. Этой-то – чары невежества и ложные чудеса чудотворчества! Этой-то – деспотизм материя и капризы страстей! Одним словом, потуги поэзии анархии всегда тщетны, надежды всегда обмануты, стервятник и беспомощная ярость Прометея, тогда как поэзия подчинённая порядку, которая гарантирует ему нерушимую свободу, соберёт цветы науки, переведёт гармонию в числа, растолкует универсальную молитву и будет шествовать то перед наукой, то по её следам, но всегда возле неё, в живом свете Слова и по дороге, ведущей к прогрессу!

Это ближайшее будущее христианства, окунённое в источник всякого откровения, т.е. в сильных истинах магизма и каббалы было предчувствовано великим польским поэтом Адамом Мицкевичем, который создал для этого учения новое имя, и имя это – Мессианизм.

Это имя нам нравится, и мы с удовольствием принимаем его, при условии, что оно не представляет идею одной новой секты. Мир устал от дроблений и разделений, и стремиться изо всех своих сил к единству. Итак, мы не являемся теми, кто говорят о себе как о католиках, но не римских; это является самым смехотворным противоречием. Католический означает вселенский, итак универсальность, разве она не есть необходимо римская, потому что Рим есть во вселенной?

XVIII-ый век повидал злоупотребления религией, но он не познал силы этой самой религии, потому что он не разгадал её секрета. Высшая магия ускользает от недоверчивости и невежества, потому что она опирается в равной мере и на знание, и на веру.

Человек является чудотворцем земли, и своим деесловом, т.е. словом ведения он распоряжается фатальными силами. Он излучает и притягивает подобно небесным светилам; он может исцелять прикосновением, знаком, актом своей воли. Вот то, что Месмер, прежде нас, открыл миру; вот этот ужасный секрет, который тщательно зарыли во мраке древних святилищ. Что может сейчас доказать так называемые чудеса человека, если не энергия его воли и не сила его магнетизма? Таким образом, сейчас могут истинно сказать, что один Бог есть Бог, ибо люди прелести не заставят себе больше поклоняться. Впрочем, синтез всех догматов приводит нас к единому символизму, каковым является символизм каббалы и магии. Три тайны и четыре добродетели реализуют магические треугольник и квадрат. Семь таинств являют собой силы семи гениев, или семи ангелов, которые, согласно тексту Апокалипсиса, всегда находятся перед престолом Бога. Теперь мы понимаем священную математику, которая умножает семьдесят два раза божественную тетраграмму, дабы образовать отпечатки тридцати шести талисманов Соломона. Восстановленная глубокими изучениями древней теологии Израиля, мы склоняемся перед высшими истинами каббалы, и мы надеемся, что мудрые израилиты, в свою очередь, признают, что они не были отделены от нас, кроме как неправильно понятыми словами. Израиль позаимствовал у Египта секреты сфинкса; но он не понял креста, который в первобытных символах магического Египта уже был ключом к небесам. Он не замедлит это понять, ибо уже он открыл своё сердце любви. Крик агонии христиан Сирии взволновал детей Моисея, и в то время, как Абд-ель-Кадер покрывает наших несчастных братьев на Востоке и защищает их подвергая свою жизнь опасности, в Париже открылась подписка стараниями адвоката-еврея Кремьё.

Великая загадка древних веков – сфинкс – сделав полный обход вокруг мира не находя покоя, остановился у подножия креста – этой другой великой загадки; и вот уже восемнадцать с половиной веков он его созерцает и размышляет.

Что такое человек? – вопрошает сфинкс у креста, и крест отвечает сфинксу, спрашивая его: Что такое Бог?

Уже восемнадцать раз старый Агасфер [вечный жид] совершил обход земного шара; и к концу всех этих веков, и к началу всех поколений, он проходил возле немого креста и перед неподвижным и безмолвным сфинксом.

Когда он устанет постоянно идти, никогда не приходя, тогда-то он остановиться отдохнуть, и тогда сфинкс и крест по очереди заговорят, чтобы утешить его.

Я есть итог древней мудрости, – скажет сфинкс; – я есть синтез человека. У меня есть лоб, который думает, и груди, которые наполняются любовью; у меня есть когти льва, чтобы бороться, бока вола [тельца], чтобы работать и крылья орла, чтобы подниматься к свету. Я не был понят в древние времена никем, кроме одного добровольно ослепшего из Фив – этот великий символ тайного искупления, которое должно посвятить человечество в вечную правду; но теперь человек более не проклятое дитя, которого первичное преступление подвергло смерти на Цифероне; отец пришёл искупить в свою очередь преступление своего сына; тень Лаюса стонала от мучений Эдипа; небо объяснило миру мою загадку на этом кресте. Вот почему я молчу в ожидании, что он сам объяснится миру: отдыхай, Агасфер, ибо здесь конец твоего мучительного странствия.

– Я есть ключ грядущей мудрости, – скажет крест; – я славный знак ставроса, что Бог прибил к четырём сторонам неба, чтобы служить двойной точкой опоры Вселенной.

– Я объяснил на земле загадку сфинкса, дав людям понять смысл страдания; я завершил религиозный символизм, реализовав жертву. Я есть окровавленная лестница, которой человечество восходит к Богу и которой Бог спускается к людям. Я есть древо крови, и мои корни её пьют всей землёй, дабы она не потерялась, но чтобы образовала на моих ветвях плоды благоговения и любви. Я есть знак славы, потому что я открыл честь; и князья земли прилепляются ко мне на грудь славных. Один из них дал мне пятнадцатую ветвь, чтобы сделать из меня звезду; но я всегда называюсь крестом. Быть может тот, кто был мучеником славы, и предвидел свою жертву, и хотел бы, добавив одну ветвь ко кресту, подготовить изголовье для своей собственной головы рядом с головой Христа. Я простираю свои руки равно направо и налево, и я равно раздаю благословения Бога на Магдалену и на Марию; я предлагаю спасение грешникам, и праведникам новую благодать; я жду Каина и Авеля, дабы примирить их и объединить. Я должен служить точкой соединения народов, и я должен председательствовать на последнем суде царей; я – сокращение закона, ибо на моих ветвях [перекладинах] я ношу надписи: Вера, надежда и любовь. Я – итог знания, потому что я объясняю человеческую жизнь и мысль Бога. Не дрожи, Агасфер, и не страшить моей тени; преступление твоего народа стало преступлением Вселенной, ибо христиане также распяли своего Спасителя; они его распяли тем, что попрали ногами его учение о причастии, они его распяли в лице бедных, они его распяли тем, что прокляли тебя самого и обрекли тебя на изгнание; но преступление всех людей заключает их в одном прощении; и ты, Каин человечества, ты, старший всех тех, кто должен искупить крест, приди отдохнуть под одну из этих ветвей, ещё окрашенную кровью искупителя! После тебя придёт сын второй синагоги [Антихрист], понтифик нового закона, наследник Петра; когда народы его погонят как тебя, когда не найдётся другого венца, кроме венца мученика, и когда гонение сделает его покорным и кротким как праведный Авель, тогда снова придёт Мария, обновлённая женщина, мать Бога и людей; и она примирит вечного жида с последним из пап, затем она снова начнёт завоевание мира, чтобы отдать его своим двум детям. Любовь обновит науки, разум оправдает веру. Тогда я вновь сделаюсь древом земного рая, древом познания добра и зла, древом человеческой свободы. Мои огромные ветви осенят весь мир, и уставшие народы отдохнут под моей тенью; мои плоды будут пищей сильных и молоком детей; и птицы небесные, т.е. те, кто проходят, напеваючи, принесённые на крыльях священного вдохновения, это-то усядутся на моих ветвях, всегда зелёных и обременённых плодами. Отдохни же и ты, Агасфер, в надежде этого прекрасного будущего; ибо здесь конец твоего полного страданий странствия.

И тогда вечный жид, стряхивая пыль со своих наболевших ног, скажет сфинксу: Я уже давно тебя знаю! – Иезекииль видел тебя когда-то запряжённым в ту таинственную колесницу, которая представляет Вселенную и чьи усеянные звёздами колёса вращаются друг в друге; я во второй раз совершил странническую судьбу сироты Циферона; как и он, я убил своего отца, не зная что это он; когда богоубийство свершилось, и когда я призвал на себя месть его крови, я сам обрёк себя на ослепление и на изгнание. Я всегда убегал от тебя и искал тебя, ибо ты был первой причиной моих страданий. Но ты странствовал мучительно как и я, и разными дорогами, мы должны прийти вместе; будь благословен, о гений древних веков! что привёл меня к подножию креста!

Затем, обращаясь к самому кресту, Агасфер скажет, вытирая свою последнюю слезу: Вот уж восемнадцать веков, как я знаю тебя, ведь я видел, как тебя нёс Христос, который изнемог под твоей тяжестью. Тогда я потряс головой и я оскорбил тебя, ведь я ещё не был посвящён в проклятье; моей религии потребовалась анафема мира, чтобы дать ей понять божественность проклятого; вот почему я мужественно страдал все эти восемнадцать веков искупления, постоянно живя и страдая среди поколений, которые умирали вокруг меня, присутствуя при агонии империй, и проходя через все руины, постоянно глядя с нетерпением, если бы ты не был низвергнут; и после всех судорог мира, я вижу тебя на ногах! Но я не приближаюсь к тебе, потому что великие мира сего всё ещё оскверняют тебя, и делают из тебя распятье святой Свободы! Я не приближаюсь к тебе, потому что инквизиция отправляла моих братьев на костры в присутствии твоего образа; я не приближаюсь к тебе, потому что ты не говоришь, когда ложные служители неба произносят от твоего имени проклятья и мстительные речи; а я, я не могу слышать ничего кроме слов милосердия и единения! Итак, как только твой голос достиг моих ушей, я почувствовал своё сердце изменённым и свою совесть успокоившейся! Будь благословен час спасения, который привёл меня к подножию креста!

Тогда откроется дверь на небе и гора Голгофа будет её порогом, и перед этой дверью человечество увидит с удивлением сияющий крест, охраняемый вечным Жидом со своим посохом странника, лежащим у ног, и сфинксом, распрямившим свои крылья и с блеском надежды в глазах, как если бы он вновь собрался взлететь и преобразиться!

И сфинкс ответит на вопрос креста такими словами: Бог есть тот, кто восторжествует над злом благодаря испытанию своих детей, тот, кто допускает страдания, потому что у него есть от них вечное средство; Бог есть тот, кто есть, и перед кем зла нет.

И крест ответит на загадку сфинкса: Человек есть сын Бога, который обессмертил себя смертью, и который освободился победоносной и умной любовью от времени и от смерти; человек есть тот, кто должен любить для того чтобы жить, и кто не может любить, не будучи свободным; человек есть сын Бога и Свободы!

Подытожим здесь наши размышления. Человек, вышедший из рук Бога, есть раб своих потребностей и своего невежества; он должен освободиться обучением и трудом. Относительное всемогущество воли, подтверждённой Словом, одно соделывает людей по-настоящему свободными, и как раз у науки древних магов нужно выспрашивать секреты раскрепощения и живых сил воли.

Мы приносим к ногам ребёнка из Вифлеема золото, ладан и смирну древних магов, теперь, когда цари земли, кажется, снова отсылают его в ясли. Да будут понтифики бедными, но да возьмут они одной рукой скипетр науки, царский скипетр Соломона, а другой – посох любви, посох доброго Пастыря; и только тогда они начнут быть истинными царями в этом мире и в другом!

Примечания

1. Мученики дамасские. С 30 мая до 26 июня 1860 года на южных землях Оттоманской империи шла резня христиан, было убито шесть тысяч. – прим. И.Х.

2. Verbe – глагол. Элифас Леви особо подчёркивает деятельное значение глагола. Поэтому я решил использовать украинский эквивалент (дієслово), который здесь даже более уместен, чем французский. – прим. И.Х.

3. Возникшее в конце 17 века внутри католицизма религиозно-этическое учение, проповедующее мистически-созерцательное отношение к миру, пассивность, спокойствие души, полное подчинение божественной воле, безразличие к добру и злу, к раю и аду. – прим. И.Х.

4. Пьер Жозеф Прудон (1809–1865) – французский мелкобуржуазный социалист, теоретик анархизма. Известность приобрёл, опубликовав книгу «Что такое собственность?» (1840), в которой утверждал (имея в виду крупную капиталистическую собственность), что «собственность — это кража». – прим. И.Х.